Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Явлинский обреченно сидит на влажном песке. Журчит, набегая на берег с мягким шелестом, днепровская волна, поднимаясь до сапог. И в этой тревожной темноте ему вдруг слышится где-то совсем рядом зовущее, тоскующее ржание лошади. Отдаленный отблеск дрожащего света. И Явлинский видит, как из темноты выплывает силуэт хромающей лошади. Конжа бредет по самой кромке изрытого бомбовыми воронками берега, с надеждой тянется мордой к полузатопленным безжизненным людским фигурам, испуганно всхрапывает и, припадая на переднюю ногу, двигается дальше. Подняться, сделать шаг у Явлинского нет сил. Он лишь призывно чмокает губами.

И лошадь тотчас же отзывается зовущим, рыдающим ржанием, повернув морду в сторону. Он через силу поднимается с остывшего мокрого песка. Бредет навстречу лошади. В темноте натыкается на ее гладкий, влажный бок и с надеждой вдыхает в себя сырость речного воздуха, смешанного с едким конским потом. Саднят ладони, ободранные о колючий кустарник, когда летел с откоса, боль разламывает плечо. Явлинский достает из кармана гимнастерки партбилет, командирскую книжку, фотографию жены с малышом.

Запихивает все это в пилотку. Нахлобучивает ее на голову так, чтобы темя чувствовало шершавую поверхность коленкоровых корочек. Обняв за шею коня, бредет к воде. Мгновение конжа колеблется, дрожит, но Явлинский, но войдя в воду, отчаянно рвет на себя уздечку. Над левым, дальним берегом уже нарождается рассветная полоса. Правый, близкий еще погружен, в темноту. Конь наконец входит в воду и привычно позволяет ухватиться за острую холку, ложится грудью на воду, начинает плыть.

Пронзительная вода осеннего Днепра Пронзительная вода осеннего Днепра леденит ноги. Потом они в изнеможении лежат на плоском берегу, погруженном в сумрак рассвета, прижавшись друг к другу, человек и лошадь. За стальным полотнищем воды, уже тронутым призрачным светом подступающего дня, откос, погруженный в темноту откатывающейся ночи, перерезали полосы автоматных очередей. Немцы начали прочесывание береговой кромки. Откуда-то, почти рядом, с левого берега начинает вести ответный огонь одинокое полковое орудие... Через многие годы, вернувшись в те места, обойдя опушку соснового бора, разыскав едва приметную впадину своего обмелевшего окопа, спустившись слабо заметной тропой с берегового обрыва к прибрежной полосе, Явлинский подумал, что, по-видимому, он был последним, кому удалось вырваться из этого котла близ Киева и переправиться в ту осеннюю ночь через Днепр. А что же в эти, быть может, самые трудные месяцы войны происходит с физикой, вернее, с физиками?

В Копенгагене в институте на Блегдамсвей внешне все оставалось как обычно. Как многие годы до этого. И все было не таким. Жизнь в Дании определяет теперь одно — немецкая оккупация. Мир, еще недавно такой огромный, вторгавшийся сюда, на Блегдамсвей, бандеролями с научными журналами, бесконечными конвертами с письмами, телефонными звонками и телеграммами, гостями-физиками из разных стран, которые стремились к Бору, этот мир сузился до катастрофически малых размеров. Он мог публиковать свои работы в научных журналах Германии — теперь «великой Германии».

Но Бор предпочел бы смерть. Англия, воюющая с Германией, была теперь отрезана.