Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

При словах «Совнарком СССР» рука милиционера непроизвольно потянулась к козырьку. — А разве было такое постановление? — Было, было. Я сам в Ленинграде мылся только по воскресеньям. Да и в Москве приходилось. — А мы и не знали! — Так у вас городок маленький. Научных сотрудников, наверное, нет. Вот оно до вас и не дошло.

А в Ленинграде это постановление в каждой бане знают. Даже в самой захудалой. Да вы запросите область. — Придется... — сказал милиционер и тяжко вздохнул. Ему явно не хотелось тревожить область, да еще из-за постановления Совнаркома, которое, может, и пришло в райотдел, а он не обратил на него должного внимания.

Представитель власти еще раз взял под козырек, произнес: «Мойтесь, товарищи ученые! С легким паром!.. А область я, пожалуй, запрошу» — и, развернувшись по уставу, прошествовал мимо голых физтеховцев к выходу. Лишь только дверь за ним закрылась, академик Иоффе набросился па Арцимовича; — Вы с ума сошли, Лев Андреевич! Какое постановление? Какой Совнарком?

Авантюризм. .. крайней степе-пи. . . А если позвонит в область? — Не позвонит. Они здесь еще живут по нормам мирного времени. А если и позвонит, то только завтра. А паровоз к нашему составу прицепят ровно в шесть утра. Эшелон продолжал двигаться на восток.

Скудный быт эвакуации, с его постоянными лишениями, быт военного тыла еще только складывался в медленно бредущем эшелоне. Нерадостные вести об оставленных городах тяжко придавили людей в теплушках, от безделья и неизвестности отдавшихся своим невеселым мыслям. Степные приволжские просторы Арцимович устало поднялся с лавки. Пошел. Состав мотался на стыках, вырывать из лесистых мест на степные приволжские просторы. Только сейчас он понял, как смертельно вымотался за эти недели.

Любое исследование, самое напряженное, когда дневал и ночевал в лаборатории, не забирало столько сил и энергии, как эвакуационные хлопоты. Наверное, ветер был холодным, а он в одном пиджачке. На переходах было зябко. Арцимович почувствовал себя скверно. Впору лечь, накрыться пальто, забыться во сне от суеты, от всех забот и дел. Но паровоз уже сбавил ход. Вагонные колеса замедлили свой унылый перестук, все резче отзывались на стыки и стрелки. За дни скитаний Арцимович уже научился различать мельчайшие оттенки в этой извечной симфонии железнодорожного движения.

Скоро станция, а значит, ругань насчет паровоза, кипятка и врача. В одном из вагонов у девочки жар и сыпь. Подозревают корь. Традиционно желтый вокзал с полукружнем высоких окон. Толпы сорванных с места людей, забивших здание, пристанционный сквер с увядшими цветами на клумбе, не вытоптанная, а вылежанная трава па газонах. Очередь в туалеты и за кипятком. Снова крик в кабинете издерганного начальника станции. Наконец-то вырванное обещание: «Паровоз будет через два часа...» В Харькове, на ХЭМЗе, тоже готовились к эвакуации. Директор, замотанный предотъездными хлопотами, набросился с упреками на Явлинского: «Где тебя черти по...» — но не окончил фразу, увидев его одетым в форму со шпалой в петлице.

Все раздражение, какое копилось у него за этот хлопотный день, директор ХЭМЗа обрушил на главного конструктора. Звонил в горком, в военкомат, ругался, что у них там в запарке «очи повылазили», берут, понимаешь, ценных специалистов. А кто здесь работать будет? Конечно, артиллерия дело нужное.