Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Они были с Курчатовым на ты лет пятнадцать. Но Неменов помнил, по какому телефону, ведется разговор и в каком кабинете находится Курчатов. Потому и говорил так официально. Но успех — всегда успех, в любых обстоятельствах. Наверно, поэтому в голосе Курчатова появился его обычный азарт: — Начинайте без меня. Я скоро буду. «Сам» — в этом слове весь Курчатов. Среди административных хлопот, которые наваливались на него с каждым днем все больше, можно было вполне обойтись без этих изнуряющих работ за пультом циклотрона. Но он потребовал, чтобы ему выделили машинное время, как рядовому исследователю, и сам лично проводил цикл измерений.

Как все, делал записи в лабораторном журнале. Как все, до рези в глазах вглядывался в мерцающий экран осциллографа. Как все, подхлестывал себя крепким чаем, заваренным на плитке в большой колбе. Это явно было неразумной, неэкономной тратой времени. Но близкие товарищи видели, как менялось выражение глаз у Бороды, когда он плотно садился на стул за пультом. Как подбиралось, становилось мускулистым, литым его большое, слегка располневшее тело. В те часы у циклотрона в Курчатове менялось все: жесты, интонация, даже манера закуривать — машинально, экономно, быстро, не отрываясь от приборов.

Это было возвращение в молодость... Тогда, в тридцатые годы, ядерная лихорадка лишь закипала. Никто не думал о безопасности. Отлаживая не такую уж и крупную по нынешним меркам машину в Радиевом, даже внимания не обратили, что нет баков с водой — самой элементарной защиты от излучения. Только когда Курчатов на мгновение потерял сознание то ли от острого переутомления, а может быть, от чего-то другого, все вспомнили о мерах безопасности. Игорь Васильевич предложил сложить защитную поленницу из сырых, промерзших дров, которыми в те годы были забиты все ленинградские дворы.

Каждую осень дрова привозили на баржах откуда-то с Онеги. Баржи рядками словно приклеивались к пологим спускам-проемам в гранитных бастионах набережных бесчисленных рек и каналов. Потом баржи, быстро освободившись от груза, поднимали над мутными водами свои обшарпанные борта. Прокопченный буксир с черной, откидывающейся под низкими мостами трубой, равнодушно дымя и пыхтя, вытягивал эти суденышки прочь из города. А во дворах-колодцах вырастали баррикады, на которых играли мальчишки и хамоватые коты деловито точили когти, обдирая наросты сосновой коры и закручивающейся в стружку бересты. В Радиевом институте осиновые плахи, вобравшие всю сырость ленинградских осенних дождей и мокроту гнилой зимы, навалом лежали во дворе.

Из них-то и сложили защиту для первого циклотрона. От того времени и осталась одержимость, с которой Курчатов всякий раз начинал рядовое дежурство, занимая место за пультом. Там, наверху, поначалу недоумевали, когда трубку телефона снимал не Курчатов, а кто-нибудь из сотрудников и отвечал: «Игорь Васильевич дежурит на машине». Зачем? Почему? Разве не хватает людей?

Ведь кого просили, всех нашли, разыскали, вызвали в Москву. Требуется еще — только скажите. Привлечем, мобилизуем... Начальство хоть и курировало эти исследования, но мыслило привычными представлениями. Словно предстояло создать и запустить в серию новый танк или самолет. А Курчатову и его сотрудникам требовалась уверенность, что они продвигаются к цели верным путем.

В дальнем, наспех возведенном строении Арцимович со своей командой колдует над электромагнитным разделением изотопов урана. Все тот же масс-спектрометр здесь, бесспорно, пригодился. Но от скромного прибора до промышленной установки путь очень трудный и долгий. А пока уже есть тонкая пластинка — листочек драгоценного плутония. Курчатов захватил его на одно из совещаний в Кремле.