Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Невысокая, изящная женщина в белоснежном, жестко накрахмаленном халате (где она его только умудрялась так стирать в условиях эвакуации) стоит в черном проеме между шкафами. Узкий пожок туго перетянул тонкую талию. Из-под шапочки выбились непослушные пряди льняных волос. Большие серые глаза с интересом осматривают лабораторное оборудование, еще не разобранное, сваленное на полу. Арцимович молча протягивает «катюшу» — зажигалку, которые уже приспособились мастерить из патронпых гильз физтеховские умельцы. Естественно, завязывается разговор. Да, мир тесен. И судьбы людей непременно и причудливо переплетаются в нем. Сколько раз в юности Лев пробегал по соседней улице в Минске, на которой, оказывается, жила семья стоматолога.

И она отлично знает их дом и его стариков. И даже хорошо помнит сестру Катю, с которой училась в одной школе, только в разных классах. А голос у нее хриплый потому, что она застудила связки, когда пешком в первые дни войны уходила из Минска. Пришлось ночевать и в поле, и в лесу. Арцимович смотрит, как жадно тянет соседка самокрутку, вместе с клубами махорочного дыма выцеживает краткие, но страшные подробности своего исхода из горящего Минска. О разбомбленных составах с эвакуированными, о ракетах диверсантов, вдруг осветивших до мельчайших подробностей при налете немецкой авиации вокзал в Бобруйске. О бессилии и отчаянии, когда над потонувшей в пыльных клубах, переполненной устало бредущими людьми дорогой вдруг с ревом и треском проносится фашистский самолет.

А после на большаке, на обочине остаются тела. В свете серого зимнего дня, льющегося из огромного стрельчатого окна, в который уперлась самодельная стенка из шкафов, Арцимович вдруг замечает, что не льняные волосы, как он подумал в самом начале, а ранняя седина выбилась из-под накрахмаленной шапочки. И две горькие складки легки на это молодое лицо.