Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Лекции о капельной модели ядра, прочитанные им в переполненном зале. Задиристые, но вместе с тем и очень почтительные вопросы молодых советских физиков, всю атмосферу, насыщенную постоянным пытливым поиском. Гейзенберг возбужденно говорил о скором и окончательном поражении Советов, взятии Москвы, Ленинграда. А Нильс Бор, слушая гостя с непроницаемым лицом, вспоминал и прогулки по Ленинграду с академиком Иоффе, и посещение одного из ленинградских заводов, где изготовлялась турбина мощностью в 50 тысяч киловатт. Он наблюдал за творцами этой уникальной по тогдашним меркам машины. В их жестах, неторопливой повадке, деловой сосредоточенности — во всем ощущалось спокойное чувство собственного достоинства, так всегда импонировавшее Бору. Сейчас там все охвачено огнем войны, успехами которой так восхищается Гейзенберг. Где же та грань, у которой заканчивается умный, все понимающий исследователь и остается махровый националист, высокомерно-ограниченный обыватель? И еще одно поразило Бора в тот вечер.

Внимательный, настороженный взгляд, которым гость обводил стены кабинета, столовую в доме Бора, где они ужинали. Взгляд, который задерживался на всех отдушинах, на всех вентиляционных отверстиях, на всех маленьких решетках для сбора пыли в паркетном полу. Только позже Бор понял смысл того взгляда. Гейзенберг боялся ушей гестапо. Наверное, потому и начал мучительный, с недомолвками разговор о возможности создания атомного оружия, об огромных технических трудностях и материальных затратах только тогда, когда они вышли на улицу. Спустя годы сам факт того разговора породил миф о колебаниях ученых гитлеровского рейха, о их якобы нежелании ковать «оружие возмездия», как затем его пышно именовала нацистская пропаганда. Миф о том, что через Бора, авторитет которого был так высок у физиков чира, он, Гейзенберг, намеревался сообщить коллегам о желании затормозить создание атомной бомбы.

., Война бушевала Ох как хотелось Гейзенбергу потом, когда отпылала Европа пожаром войны, выглядеть если и не борцом с авантюризмом Гитлера, то хотя бы пассивным созерцателем. Он писал письма авторам книг по истории атомных исследований, давал интервью журналистам. И зародившийся однажды миф креп, обретая черты реальности. Но тогда, в октябре сорок первого, войска «третьего рейха» упорно теснили русских под Москвой. И Гейзенберг в разговоре наедине с Бором не позволил себе даже намекнуть, что он и другие ученые Института кайзера Вильгельма попытаются затормозить работы по «урановому проекту». Война бушевала за сотни километров от них, на просторах России.

Но здесь, в Дании, как и на территории всего «третьего рейха», неукоснительно соблюдалась светомаскировка. В октябре уже темнеет рано. И по улицам, погруженным в глубокий ночной траур, по улицам, знакомым Бору до последнего камня, хозяин института на Блегдамсвей, проводив берлинского гостя, молчаливый и угрюмый, вернулся домой. Нелегко в пятьдесят шесть лет понять, что все, чем ты жил, чему отдал свой ум и душу, неотвратимо становится инструментом политики и войны. Встревоженным домашним, которые отлично понимали, что отнюдь не для моциоиа была предпринята эта прогулка, Нильс сказал всего одну фразу. Но сколько в ней было отчаяния и безысходности: «Они мечтают об атомной бомбе. Это ужасно!

» А ленинградские, физики прибыли наконец в Казань.