Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

И это ворчливое замечание профессора, серьезного ученого, известного во многих лабораториях мира, звучало для препаратора Арцимовича мощнее мажорной симфонии. Еще бы, слово-то какое — «коллеги». Левушка Арцимович выдержал свой первый экзамен па чин подлинного физика-исследователя. — Ну что ж — довольно проговорил профессор. — Теперь осталось сделать самую малость — написать. Гендерсон и Джордан в «Физикал ревью» опубликовали на эту тему любопытную статью. Но у вас данные богаче.

Дерзайте! Последнее слово Лукирского проскочило мимо внимания ликующего препаратора. Главное — два года работы с Алихановым не пропали даром. Остальное приложится. Ну что такое статья, суммирующая результаты исследований? Главное — результаты, которые полнее, чем у Штаусса, Эдвардса и других признанных авторитетов в этой области.

Тем более слово — не дело. Тут уж он не уступит в умении Абраму Алиханову. Утром промозглый туман затянул голые кроны деревьев. У Абрама Алиханова — человека гор и жаркого солнца — в такие дни портилось настроение. А может, причина крылась в чем-то другом. Но только он начисто забраковал план будущей статьи. Артем возник, как всегда, в самый подходящий момент.

Ни секундой раньше, ни секундой позже. Быстрым взглядом окинул скомканные листочки бумаги, которые, как тела павших на поле брани, усеяли пол вокруг стола препаратора. — Все! Муки творчества. Ну-ка покажи. Едкий язык Он склонился над столом, вчитываясь в начальную фразу. Больше всего сейчас препаратор боялся едкого языка Артема.

Ему самому начальная фраза статьи уже казалась неуклюжей. — Так что тебя смущает? — спрашивал Артем. — Понимаешь, замучился со всеми этими «с одной стороны», «с другой стороны». Сплошные стороны, а фраза как каша-размазня из нашей столовой. — Ну и что? — Артем снисходительно посмотрел на него. — Главное — точность.

Это же не роман в двух частях с прологом и эпилогом. Главное — мысль, с точностью до микрона. Ты еще опиши пейзаж за окном. Деревья без листьев, деревья в пышной листве. — Голос Артема сейчас ехиден. — Тоже мне Флобер.

Если уж так неймется, напиши: — При сборке прибора из-за корявых рук на тот момент одного из авторов статьи крышка стеклянного сосуда не выдержала жестоких надругательств. Ах, не правится. Тоже мне поборник изысканного стиля. — По-твоему, так можно? — спрашивает препаратор. — По-моему, хватит переводить драгоценные листы писчей бумаги.

Идем обедать. Они хлебают все тот же опостылевший супчик из пшена и воблы. Артем для аппетита приправляет его рецептом бозбаша по-эчмиадзински. — Берешь баранину. Лучше грудинку... Знаешь, с такими узкими косточками.

И нужен-то всего кусочек граммов на двести. Ложки уже скользят по дну тарелок. Чувство голода притупилось. Но Артем разжигает его. Пока-то официантка принесет все ту же пшенную кашу. — Заливаешь холодной водой и варишь. Ну, естественно, лук, перчик. Тут самое главное пропорция.

Вот мама у нас... На простом очаге во дворе... Трудная первая фраза Артем даже сглотнул слюну. После его рассказа на кашу смотреть не хочется. Но Артем решительно хватает ложку. — Тут главное — не дать перекипеть. Он бросает быстрый взгляд на Арцимовича: — Да брось ты. Все идет как надо. Даже у признанных романистов первая фраза — камень преткновения.

Мне знакомый писатель-юморист, я с ним в бане познакомился, жаловался: «Самая трудная первая фраза». Пока друг друга вениками хлестали, все бубнил об этом. Хочешь, пойдем к нему в гости и спросим. Приглашал. Сам адрес в мою книжечку записал. Вот — Михаил Зощенко. Внешне ритм жизни остается прежним.

Работа в лаборатории, с редкими быстрыми перекурами, торопливый обед в институтской столовой. По вечерам неизменные тренировки в спортзале до седьмого пота. В Физтехе почему-то еще с незапамятных времен среди молодежи вспыхнула эпидемия бокса. Может быть, потому, что это чисто английский вид спорта, и в Кавендишской лаборатории тоже грешат пристрастием к прямым ударам и апперкотам. И вот наступает день, когда препаратор кладет на стол руководителю несколько листов бумаги, заполненных торопливым экономным почерком. Все тот же толстый карандаш с заново отточенным острым клювом угрожающе нависает над строчками. Но погода нынче разгулялась, и оранжевое стылое солнце упорно светит прямо на стол Алиханову.

И жало карандаша уже не гуляет по рукописи. Всего дважды Алиханов переставил слова местами.