Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Алиханьян в раздражении вытащил пистолет, чтобы переложить его в кобуру на ноже. — ...Можно будет написать справку... па бланке президиума... По уже опустевшим улицам вечерней затемненной Москвы медленно катил в сторону вокзала старинный автомобиль, без номерных знаков, с потушенными фарами. Он выглядел таинственно и вызвал бы любопытство и мирное время. За рулем с видом бывалого водителя, положив локоть на опущенное стекло, сидел Артем Алиханьян. Рядом сотрудник президиума, сторонившийся лихого водителя, вернее, его оттопыривающегося па боку пиджака. Сзади под потолок автомобиль был забит ящиками, на которых красной краской выведено: «Высокогорнал экспедиция АН СССР». Артем довольно выразительно клял быстро накатывающуюся темноту, тормоза, затемнение и самодовольно отдавал себе должное, своевременно научился водить автомобиль.

...Артем вместе с оборудованием так и не добрался до своих вершин. Телеграмма с приказом отложить экспедицию застала его в Ереване. Арцимович, слушая рассказ Сергея Ивановича Вавилова о широко известной в президиуме Академии одиссее Алиханьяиа, думал о том, как война «проявляет» людей. Кто бы мог подумать — Артюша, такой, казалось бы, легкомысленный жизнелюб, в экстраординарных обстоятельствах вел себя как солдат, который никогда не оставляет своего поста. Где-то оп сейчас, неутомимый и пробивной Артюша? Путь от Кавказа до Казани по нынешним временам сложнее, чем экспедиция на самую неприступную вершину.

А как бы здорово было, будь он здесь. Слишком притерлись они друг к другу за десять лет. Казалось, уже и разошлись их дороги. Компактный прибор У каждого своя тема, свое направление. Все так. А жизнь все же не развела их. И Льву очень не хватает насмешливо-самоуверенного, чуть гортанного возгласа: «Послушай, профессор!» По-видимому, ко всему па свете можно привыкнуть. Детский крик за степными шкафами уже не мешает Арцимовичу сосредоточиться.

Пухнет заурядная папочка с ботиночными тесемками от листков с расчетами. Но бесстрастные цифры и символы расчетов надо было переводить на язык рабочих чертежей первой опытной, громадной, неуклюжей установки, явно очень еще далекой от компактного прибора. А сроки жмут. — Весело живете! — знакомый голос раздается сзади, из двери-щели между шкафами. Арцимович оборачивается от широкого подоконника, который служит ему письменным столом. В стеганом ватнике, надетом поверх пижонского, в талию, пальто из светлого драпа, сшитого перед самой войной, в черном проеме стоит Алиханьян.

Желто-красный мех на варварском островерхом малахае почти одного колера с его ранней многодневной щетиной на лице. Он снимает самодельный дорожный мешок с веревочными лямками и делает шаг к растерявшемуся другу. Под пронзительный детский крик они стоят, обнявшись, в узком проходе. Артем облегченно и устало цедит слова, которые доходят до сознания Льва какими-то рваными фразами: — Двадцать восемь суток до вас... Четыре поезда... Только в тамбуре... Чуть уши не отморозил... Спасибо, малахай...

Ватник догадался взять... Абрама нет... Як тебе... Почему они так кричат? — Ах, это? — Арцимович взял себя в руки, обретая в общении с Алиханьяном привычный тон. — Еще неизвестно, как бы ты верещал в зубоврачебном кресле. Жадность старого армянина Алиханьян сходу проявляет «жадность старого армянина» — привычку непременно подсмотреть, что за идея легла на бумагу. Вот и сейчас, небритый, смертельно усталый, Артем вперил взгляд в наброски будущего прибора: ч — Что это? — Да «ничего невидение», пока сплошной мрак. — Постой! Это же не сфера твоих интересов.

Арцимович поишмает плечами: — Военная тематика. — Значит, с ядром?.. — Да! До лучших времен. — А как же Генерал? Его ребята? — Генерал в Севастополе, размагничивает боевые корабли.

Сам попросился к Александрову. Петржак с Флеровым в армии... — Да! — протяжно, с горьким вздохом произносит Алиханьян. — Вот и меня вернули с полдороги, Левушка. А так все красиво было задумано. Зря так легко отодвинули все в сторону.

Исследования — это темп. Темп мысли, темп идей, темп решений. Когда-то его теперь снова наберем? Ведь все придется начинать сначала. И почему так легко принял решение Курчатов? Не пойму. — Ты же знаешь, сводки вон какие.

— Да, знаю. Жмут. Сам видел, пока к вам добирался. Вся страна с места стронулась. Но как бы потом не было поздно... Они вспомнили этот разговор через несколько дней. : Флеров и Петржак буквально на следующий день после начала войны получили повестки из военкомата. Петржак стал разведчиком. По слухам, воюет где-то на юге. И говорят, неплохо.

Флеровым судьба распорядилась иначе. Как человека «вполне технически грамотного», так было написано в аттестации, его прикомандировали к Военно-воздушной академии. И вместе с ней техник-лейтенант выехал к новому месту расположения — в Йошкар-Олу. Факт умолчания Став военным человеком, восприняв армейскую жизнь с ее строгой регламентацией, с ее предельно обнаженной деловитостью и целесообразностью, Флеров сумел по-новому посмотреть на все, что случилось с открытием спонтанного деления урана. Факт умолчания об их с Петржаком работе, факты исчезновения затем, приблизительно с середины сорокового года, из американской, английской и немецкой научной литературы каких-либо публикаций по делению урана ему теперь говорили о многом. Огромное научное направление, в котором работали ведущие физики мира, закрыть ила отложить до лучших, мирных времен невозможно. Тем более в Америке, куда эмигрировали крупнейшие исследователи из Европы.

Очевидно, чья-то могущественная рука закрыла ядерные исследования плотным занавесом секретности, и. началось это не вчера, а минимум год назад, когда Курчатов открыто произнес: «Цепь возможна и жизненна». Помнится, тогда еще кто-то спросил у Игоря Васильевича: «А во что обойдется, к примеру, создание атомной бомбы?» — и он ответил: «Создать ее — это все равно что построить еще один Волховстрой». Курчатов да и они все выросли, сформировались в те годы, когда основной целью страны было созидание. Поэтому и проблему ядра они измеряли своим масштабом: «Один Волховстрой, один Днепрогэс, одна Магнитка». Сейчас Днепрогэс взорван.

На Волховском фронте идут ожесточенные бои как раз в районе первенца советской энергетики. Война со всей безжалостностью навязала им иное, суровое миропонимание. Гигантское, напряженнейшее сражение неумолимо разворачивалось в те дни на полях Подмосковья. И наверное, не следовало бы технику-лейтенанту в такое время, пусть даже в глубоко тыловой Йошкар-Оле, подавать рапорт по команде и просить отпуск. Но Флеров уговорил начальство. И сразу после первого серьезного поражения гитлеровцев техник-лейтенант Военно-воздушной академии получил, как значилось в приказе, «десять суток отпуска на устройство личных дел».