Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Каким-то отстраненный, боковин зрением академик воспринимал оживленный поток людей на тротуарах, пестроту лотков, усеявших улочки Парижа, возвещавших елочной мишурой на прилавках о близких рождественских каникулах. В прежние годы Арцимович наверняка бездумно окунулся бы в предпраздничный водоворот на улицах чужой столицы. Его прогулка по городу была наполнена иным, как казалось ему, значительным смыслом. Неведомая сила словно вела его по предопределенному маршруту. И Арцимович направился на улицу Ломон, хотя знал, что не найдет там ничего, что сохранилось бы от многих лет неистового одержимого труда супругов Кюри. Потом был Музей истории естествознания, старинное здание, кажущееся еще Солее приземистым из-за новостроек, резко вытянувшихся вверх. За стеклами больших окоп, обрамленных тяжелыми шторами, трудно было разглядеть, что же происходит сегодня там, в глубине просторных помещений. Лев Андреевич лишь рассмотрел угол современного письменного стола, придвинутого вплотную к окну, заваленного кипой папок и журналов.

Ист, и здесь, очевидно, уже не осталось ничего, что напоминало бы об эпохе Анри Беккереля, невозмутимого, кропотливого исследователя, наверняка даже не осознавшего, что он первый толкнул маятник неведомых атомных часов на планете. Долго стоял Арцимович и у устья улицы Дофины, всматриваясь в сухой асфальт, по которому с Нового моста через Сену, нетерпеливо урча моторами, несся поток юрких СиМок, коробчатых Рено, приземистых ситроенов. Лев Андреевич не пошел в глубь улицы, потому что знал: никто ему не покажет точно, где, в каком месте на этом, испятнанном последними опавшими листьями каштанов асфальте трагически оборвалась жизнь Пьера Кюри, быть может, одного из самых великих исследователей только вступавшего в свои права двадцатого столетия.