Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Велико было желание просто слушать этот шум невидимого и долгожданного пламени разгорающегося атомного костра. Это было так естественно. Но Курчатов снова нажал кнопку. Кадмиевые стержни опустились, загасив атомный огонь. В наступившей тишине Игорь Васильевич, посмотрев на разочарованные лица сотрудников, кратко бросил: «Продолжайте кладку!» По расчетам, в сферу должен был лечь еще один слой уран-графитовых блоков. На этот «последний мазок» ушел почти весь следующий день. Только под вечер Курчатов вновь нажал кнопку механизма, поднимающего кадмиевые стержни.

Секунда — и вновь словно захлебывающаяся пулеметная стрельба раздалась из репродукторов. Еще мгновение. И уже мощное, непрерывное басовитое гудение доносится из репродукторов. Курчатов бросает взгляд на часы, оглядывается. И замечает, как все, кто находится рядом, непроизвольно сделали то же самое, словно сверили время. Случилось это двадцать пятого декабря 1946 года в восемнадцать часов ноль-ноль минут по московскому времени.

На Евроазиатском континенте начал работать первый атомный реактор. Первые же дни пристального изучения атомного котла показали, как много еще предстоит решить проблем. Защита, безопасность, оптимальные режимы работы, использование и отвод тепла, наконец, самое главное — накопление атомного горючего. Разоренная войной страна простиралась за стенами монтажных мастерских, за забором, ограждающим территорию. Возрождающиеся заводы уже требовали энергии, а Днепрогэс еще только начинали восстанавливать. Каким мощным подспорьем в этом подъеме страны из разрухи мог бы стать рабочий атом! А приходилось думать, работать, искать, изнуряя себя и других не об энергии, а о взрыве.

Об оружии. Потому что без него не могло быть мира, возрождения. Мысль рано или поздно неизбежно претворяется в дело. И спустя два с половиной года наступил день, обозначенный в документах: «Срок «Ч». В этот день паши герои оказались далеко от Москвы. Только сейчас, в минуты вынужденного безделья и томительного ожидания, Арцимович вдруг обратил внимание: как же пустынно и мрачно-голо на этом каменистом, равнодушном и беспредельном плато. Может быть, в этом была повинна погода, со шквалистыми ветрами, внезапными короткими грозами, беспрестанно гнавшими над полигоном низкие тучи). Аскетичные сборные домики, наспех поставленные саперами, заполненные неприхотливой казарменной мебелью: койки, столы, тумбочки. И «город», призрачный, хаотичный, словно перенесенный на это ровное, как стол, каменистое плато со страниц фантастических романов.

«Город», где сосредоточились в последние дни усилия всех, кто участвовал в этом деле, странный «город», даже не с рождения, а с замысла обреченный на гибель. Все это чем-то напоминало безалаберную площадку киностудии, где на малом пятачке могут соседствовать средневековый рыцарский замок и охотничья избушка на таежной заимке. Но хлипкие кинопостройки должны все же ожить освещенными окнами). Хоть раз, по замыслу режиссера, в их стенах перед объективом кинокамеры разгорится жизнь человеческого очага: со страданиями и радостью, благородством и подлостью, грустью и смехом. «Городу» же на плато с домами добротной кирпичной кладки и избами, срубленными из толстых таежных бревен, не было суждено услышать плач ребенка ищи ревнивой перебранки супругов. С наступлением сумерек отдельные окна загорались ярким светом лампочек-переносок.

Но это тоже было еще явно свидетельство, подтверждающее неотвратимую, запрограммированную обреченность «города». Там шла установка регистрирующей аппаратуры, хитроумных датчиков, способных донести до людей, которые укроются за десятки километров, все подробности гибели) этих стен в атомном смерче. Лобастые туши новеньких танков и самоходок, даже не освобожденные от заводской смазки, стояли тут же рядом в строго рассчитанном порядке, понятном лишь специалистам по взрывной волне, радиации, температурным режимам. Извилистые щели наспех отрытых ячеек и. траншей, окопы полного профиля соседствовали с землянками в несколько непробиваемых накатов, бетонированными блиндажами и бункерами, увенчанными бронированными колпаками. Все это полудугой опожывало «город», способный выдержать не один жестокий штурм. Но и этим сооружениям тоже не было суждено послужить когда-нибудь укрытием для людей.

Лишь клетки с подопытными кроликами соседствовали в них с пулеметами и автоматами, которые никогда не будут вести огонь. Над всем этим сосредоточием боевой техники и разностильных построек, над щелями траншей и амбразурами) бетонных дотов возвышалась подобно высоковольтной опоре тридцатиметровая вышка из стальных конструкций. Сюда, к ее подножию, специальный тжач должен был доставить то, что вобрало в себя труд тысяч людей. За четыре года, которые прошли со времени Потсдамской конференции, многое переменилось. После взрыва в Хиросиме и Нагасаки цена миру стала иной. Миф стал зависеть от ученых, и они вынуждены были принять на себя эту немыслимую ношу. Ребристые, четко обозначившиеся на влажной земле следы от колес специального тягача, доставившего к вышке первую советскую атомную бомбу, словно подводили черту под целым периодом жизни советских ученых.