Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

«А тот, который стонал?» — так же шепотом спрашивает Лева. «Кто стонал?» — заведующий говорит спокойно. А Лева не может отвести глаз от того, что лежит на койке. Страх, неизведанный, жуткий, страх перед обыденностью смерти, перед слабостью этих сильных взрослых людей выталкивает, выносит Леву за двери веранды. И он неслышно несется по проходу меж кроватей. Скорее отсюда, туда, в Клинцы, где мама и папа, где в кладовке на полу спят родители и тетя Фая с детьми, где давно уже не едят супа с перловкой, а чахлая зелень в палисадниках от пыли и зноя стала бело-серой.
Ноги сами выводят Леву на утрамбованную въездную аллею. Молчат в тревоге и скорби столетние липы. Молчат сонные птицы. Молчит и большак, на который выходит беглец. Ступни сразу утонули в мягкой и теплой дорожной пыли. На секунду Лева оглядывается на мрачный парк, на темный дом, наполненный сопением глубоко спящих ребятишек. Лишь на веранде слабым трепещущим пятнышком светит тусклый фитиль керосиновой лампы с закопченным стеклом...
Двадцать верст пути и месяц скитаний с ватагой беспризорников. Освобождение от условностей происходит почти мгновенно. Такова жизнь. Единственное, что напоминает Леве теперь о флигельке в Денежном, о кабинете отца с книгами, о правилах поведения, некогда привитых родителями, это прозвище Барин. Да и то получил он его не за манеры, не за какие-то выдающиеся способности, а за чуть грассирующую речь и непривычные для беспризорников обороты: «мне кажется», «я думаю». И еще за почти дословный пересказ «Трех мушкетеров», «Графа Монте-Кристо», которые он словно читает заново всем, кто пристроился рядом на ночлег в стоге ли сена, в заброшенном ли сарае на окраине Клинцов.