Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Двадцать второго июля в одном из разговоров со Сталиным Трумэн обронил, что США располагают новым оружием необычайной разрушительной силы. Своими близорукими глазами сквозь линзы сильных очков бывший торговец, наконец-то добравшийся до главного кресла страны, впился в лицо своего собеседника. Сталин невозмутимо и сдержанно выслушал точный перевод слов Трумэна, кивнул, словно речь шла о чем-то давно известном и привычном. Эта реакция главы Советского государства на сенсационное известие потом долго не давала покоя президенту. Правда, мнение американских экспертов было однозначным: в стране, понесшей такие потери в недавней войне, невозможно создание своего атомного оружия. Но за многие годы пребывания на Капитолийском холме, за время пути к Белому дому президент, познавший все тонкости политической игры, еще никогда и ни у кого не встречал столь загадочной реакции на такое потржающее и неожиданное сообщение. Это не просто настораживало, это пугало. Прошло меньше месяца, и два названия чужих, далеких городов на Японских островах — Хиросима и Нагасаки — вошли в историю человечества символами ни с чем не сравнимого ужаса.

Страшную, испепеляющую силу атомного смерча, который дважды бушевал над городами Японии, пока понимали немногие. За годы войны люди видели столько разрушений, смертей, что поначалу казалось: пу разве может быть что-нибудь страшнее. Но в лаборатории номер два сообщение об атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. восприняли с горестным недоумением и жным, жестоким сознанием опасности. Арцимович подробно докладывал о результатах последних исследований. — Не понимаю, зачем американцам понадобилось бомбардировать Хиросиму и Нагасаки?

Ведь исход войны был предрешен и жен всем, в первую очередь самим японцам. К чему бессмысленные жертвы и разрушения. Курчатов сидел за большим письменным столом, залитым нежарким солнцем уходящего бабьего лета, какое бывает в Москве в конце сентября. В спорах, обсуждениях, догадках прошел месяц. — Зачем? — Курчатов машинально протянул руку, чтобы погладить бороду.

Но спохватился. Друзья уже не раз проезжались в шутках по поводу этой привычки: холит бороду и «будирует» творческую мысль. Он опустил руку на стекло письменного стола. Выбил пальцами дробь и вновь, уже жестко, повторил: — Зачем?! Ты думаешь, они только в одних японцев метили? Это угроза нам. Все по законам классической драмы.

Как говорил Антон Павлович Чехов: «Если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно обязательно выстрелить». — Значит, выход один — повесить второе ружье. Тогда, быть может, первое не выстрелит в нас? — Наверняка. Кроме того, кое-кто в Штатах, видимо, слепо верит в сверхтайну атомной бомбы. По крайней мере, хочет верить. — Надо быть полным профаном в физике, чтобы не сознавать: если сверхбомба дважды взорвана и это известно миру, значит, секрета не существует.

— Недооценка другой стороны всегда была фундаментом политических концепций. Тебе ли, знатоку истории, это разъяснять? Тишина повисла в кабинете. Каждый думал о своем, а на самом деле об одном и том же. Никогда еще от деятельности ученых не зависело так много. Искания, споры, сомнения довоенных лет, когда они с запасом неизрасходованных молодых сил увлекались загадочной и модной проблемой ядра, остались в прошлом. Отныне цель была одна. Точная цель, очерченная грозными обстоятельствами.